К. А. БОГДАНОВ PDF Print E-mail
Творчество Богдановых - Богдановы пишут

Антропология контекста: к истории «общепонятных понятий» в филологии

В историко-языковом отношении слово «контекст» предшествует всем известным на сегодняшний день терминологическим инновациям с постпозитивным словообразовательным формантом «-текст». Латинские существительные textus и contextus образованы от причастий прошедшего времени страдательного залога (Part. Perf. Pass.) однокоренных и синонимичных глаголов texo и contexo — плету, тку. Слова textum и contextum, обозначавшие нечто «сплетенное», «сотканное», «связанное воедино» (а в субстантивированном значении: «ткань», «полотно», «сеть», «паутина»), приобрели расширительное значение связи слов и предложений уже в античности. Семантическая иерархия формирующихся при этом понятий образуется не сразу, но обнаруживает определенную специфику уже у классических римских авторов, употребляющих слово «текст» для указания на композиционную и стилистическую упорядоченность элементов внутри высказывания (предопределившую, в частности, общераспространенную в европейской культуре «текстильную» метафорику речи и письма)1, а «контекст» — для указания на связь речи и каких-либо внешних к ней, как формальных, так и содержательных, обстоятельств2. О том, насколько широко понимались последние, можно судить, в частности, из «Ораторского наставления» (Institutio oratoria) Квинтилиана, использовавшего в нем слово «контекст» в одном случае для обозначения интонационной целостности риторического периода3, а в другом — в рассуждении о том, что биография складывается как из слов, так и из поступков4.

Терминологизация самих слов textum и contextum сопутствует их субстантивации, но о строго понятийном словоупотреблении в подобных случаях говорить, впрочем, еще нельзя. Правильнее считать их метафорами, еще сохранявшими этимологически прозрачную связь с исходными для них глаголами даже в тех сочинениях, которые, казалось бы, дают основания судить о складывающейся специфике их дисциплинарной целесообразности. Так можно было бы думать — и пример Квинтилиана здесь мог бы отчасти рассматриваться в качестве доказательного, — что стимулом к терминологизации понятий «текст» и «контекст» послужила теория и практика античной риторики. Между тем применительно к собственно античной риторической традиции этого не наблюдается: в дошедших до нас сочинениях о правилах ораторского мастерства использование этих слов единично, и при этом они никогда не обсуждаются в качестве терминов — и это на фоне того, что одной из главных особенностей античной риторики выступает ее чрезвычайно детализованный терминологический аппарат5.

Главной причиной интересующей нас терминологизации стала не риторика, но герменевтика — т.е. не правила использования устной и письменной речи, но правила ее понимания. В ретроспективе филологии как науки о текстах зарождение практик такого понимания оправданно связывается с античной культурой — прежде всего, с работой александрийских и римских комментаторов древних авторов — и, конечно, небезразлично к той же античной риторике. Формирование института профессиональных читателей и переписчиков, выступающих в роли посредников между обществом и удостоенными сохранения текстами, до известной степени оправдывает и те внешние аналогии, которые обнаруживаются при сравнении античных «филологов» с писцами-соферами древнего Израиля, еврейскими раввинами, исламскими шейхами и муллами, индийскими брахманами, буддийскими, конфуцианскими и даосскими мудрецами6. Но при всех сходствах в этих случаях есть и существенное отличие: античная филология в своем первоначальном виде представляет собою в большей степени критику текста — традицию атитезы, атрибуции, чем традицию герменевтики. Развитие собственно античной филологии стимулируется при этом не столько приоритетами канонизации (как это имеет место в восточных культурах), а ценностями соперничества, спора и дискуссии — традицией, которую Ян Ассман удачно обозначил риторическим понятием «гиполепсис» (υ‘ πο′ ληψις, букв. «подхватывание»), обозначавшим в практике рапсодического агона продолжение исполнения с того места, где остановился предыдущий певец, а в риторике — отсылку к сказанному предыдущим оратором (в расширительном значении «гиполепсис», по Ассману, подразумевает отношение «к текстам прошлого в форме подконтрольной вариативности», «принцип, по которому начинают не с начала, а с подхватывания и присоединения к предыдущему, с включения в уже идущий процесс коммуникации»)7. В целом же формирование теории, ставящей своей целью выработать методики интерпретации текста, относится уже не к античной, а к христианской культуре и первоначально связано с интерпретацией священных текстов.

Герменевтические усилия интеллектуалов Средневековья и раннего Нового времени концентрируются главным образом на чтении Священного Писания и трудов Отцов Церкви8. Важно подчеркнуть при этом, что собирание, переписывание, исправление и комментирование сочинений античных авторов, начало которому также было положено уже в Средневековье (преимущественно в эпоху «Каролингского возрождения» IX— XI веков), достигшее апогея в эпоху итальянского Ренессанса9 и сыгравшее впоследствии столь важную роль в институциализации самой филологии как научной дисциплины, в теоретическом отношении совершенствовало принципы именно библейской герменевтики, а не наоборот10. В своей методологической совокупности такие принципы и составляют то, что сегодня может быть названо «контекстуальным анализом»11, обязывающим интерпретатора текста — в тогдашних терминах — не только учитывать «место, время, сходства и обстоятельства» текста (loci & temporis, similiumque circumstantiarum), но и также (с отсылкой к аристотелевскому учению о четырех причинах сущего)12 — различать четыре «причины» текста: 1) автора («действующая причина» — causa efficiens), 2) источники и тематику («материальная причина» — causa materialis), 3) приемы и способы изложения («формальная причина» — causa formalis) и 4) задачу, которая им преследуется («причина цели» — causa finalis). Установление всех указанных причин суммирует необходимое истолкование текста «извне» (extinsecus — исследование, ограниченное сausa efficiens и causa finalis) и «изнутри» (intinsecus — исследование, ограниченное causa materialis и causa formalis)13.

Применительно к Писанию правила такой интерпретации были сформулированы уже Августином, писавшим, что истолкование библейского текста в частностях требует, во-первых, прочтения библейских книг в целом и, во-вторых, предварительного знакомства с тем, что изложено в них наиболее ясно; и только затем, уже вполне освоившись с языком Писания, «следует выявлять его темноты и, проясняя их, двигаться таким образом, чтобы более темные места освещались бы более очевидными примерами и свидетельства сколь-либо определенных суждений удаляли сомнение в неопределенных» (De doctrina Christiana. 2.9.14)14. Сам Августин уделял при этом особое внимание сложностям перевода древнееврейского текста на греческий и латинский языки, каждый из которых, как он подчеркивал, допускает различные — как буквальные, так и переносные (фигуральные) — значения для одних и тех же слов и выражений. Поэтому исправление возможных в этих случаях ошибок требует как учета таких вариаций, так и соответствующих им контекстов (понятие contextum во множественном числе Августин закрепил тем самым также за теорией или, во всяком случае, за прототеорией перевода)15.

Необходимым условием понимания или, точнее, предпонимания библейскго текста Августин полагал наличие веры: «наставленный верою в истину» («fide veritatis instructus»: De doctrina Christiana. 2.8.12), читатель Писания уже тем самым приуготовлен и к тому, что он сможет понять и те библейские книги, которые изначально могут вызвать у него трудности. Сформулированное Августином правило «веруй, чтобы понимать» — «сrede ut intellegas» (или в расширенном виде: «Мы верим, чтобы познать, а не познаем, чтобы верить» — Credimus, ut cognoscamus, non cognoscimus, ut credamus (Tractatus in Sanctam Johannem (40.9)) позднее будет цитироваться в качестве базового принципа христианской герменевтики16, но, в свою очередь, оно также предвосхитило и последующую проблематизацию в объяснительном соотнесении текста и контекста Священного Писания.

Основной проблемой при этом стало то, что надлежащее истолкование библейских книг обязывает, по рассуждению того же Августина, опираться на знания и методы классификации, разработанные уже в античности (в частности — исторические свидетельства и основы риторического анализа). Для эпохи Средневековья нормативным сводом таких знаний и методов стали сочинения Исидора Севильского (560—636), и прежде всего его «Этимологии» («Etymologiarum», или «Начала» — «Origines») — обширный энциклопедический труд в 20 книгах, последовательно объединивший почерпнутые преимущественно из античных источников сведения о грамматике, риторике, диалектике, арифметике, геометрии, астрономии, музыке, медицине, истории, праву, космологии, теологии, географии, архитектуре, зоологии, агрономии, военному делу, кораблестроению, быту и т.д. Здесь же, в рассуждении о том, зачем надлежит изучать грамматику и как следует определять речь, Исидор использует и понятийно формализует слово contextus:

Грамматика есть наука о правильном говорении, начало и основа свободных искусств (liberalium litterarum) (...) “Речь“ (oratio) произнесена как «разум рта» (oris ratio), ведь и пользоваться речью есть говорить и произносить. Но речь — это и связь слов (contextus verborum) с мыслью. Связь (contextus) же без мысли не есть речь, поскольку тогда она не разум рта. Речь же полна мыслью, голосом и письмом (Isidorus. Etymolagiarum.1.5.3.)17.

 

Интерпретация речи — там, где мы предполагаем за нею полноту ее выражения, — подразумевает, таким образом, представление о потенциальном контексте речевой формы и стоящего за нею мыслимого содержания, судить о котором надлежит с опорой и на некие внешние по отношению к данной форме обстоятельства18. «Этимологики» самого Исидора оказывались при этом — а фактически и служили на протяжении столетий — важнейшим инструментом контекстуализации в истолковании священных текстов19. Доктринальное убеждение, что библейские книги могут быть поняты из них самих, технической стороны дела при этом не меняло. Если текст Писания мог быть понят на основе формальных характеристик (и со временем, при появлении в 1634 году печатной версии греческой Библии в издании Эльзевиров за ним закрепится название «принятого текста» — «textus receptus»), то истолкование контекста Писания такой определенности, во всяком случае, не подразумевало, распространяя сферу истолкования библейского текста также и на другие соотносимые с ним тексты и знания.

Со временем — в противовес католическому богословию — реформаторская деятельность Лютера придаст принципу «самоинтерпретации» Писания своего рода герменевтическую обязательность: приписываемый Лютеру постулат о том, что scriptura sacra sui ipsius interpres, то есть «святые писания [есть] свой собственный истолкователь», был непосредственно связан с отрицанием роли посредников для спасительного вероисповедания — с требованием руководствоваться «только верою, только благодатью, только Писанием» («sola fide, sola gratia, sola scriptura»)20. Но тем важнее подчеркнуть, что сам принцип Лютера давал основания для его контекстуального истолкования — хотя бы потому, что он был сформулирован как оппонирующий принципам догматической теологии католицизма. Не удивительно поэтому, может быть, и то, что в последующей детализации методов контекстуального анализа особую роль сыграли именно протестантские богословы. Первым в этом ряду называется лютеранский богослов, профессорствовавший одно время в том же Виттенберге, где за несколько десятилетий до него преподавал Лютер, Маттиас Флациус Иллирийский (Matthias Flacius Illyricus, хорв. Matija Vlacˇic´/Vlachich; нем. Matthias Flach), настаивавший на необходимом различении смысла слов и их меняющихся в зависимости от контекста значений. Понимание книг Священного Писания, по мнению Флациуса (изложенному в «Clavis Scripturae sacrae», 1567), обязывает к последовательному выделению в них различных параллелей в употреблении слов и выражений, установлению соответствующих им контекстов и в свою очередь — к соотнесению этих контекстов с общим контекстом всего библейского текста, о смысле которого надлежит судить, исходя прежде всего из его цели. При следовании такому правилу можно надеяться, что в каждом конкретном случае, а в конечном счете и в целом «сам контекст прояснит для нас темное суждение» («ut ipse contextus nobis obscuram sententiam illustret»)21.

Трактат Флациуса, а также труды его последователей и особенно Заломона Глассия (Salomon Glassius), составившего пятитомное пособие по библейской герменевтике «Philologia Sacra», 1623—1636)22, предопределили дальнейшие дискуссии о концептуальных понятиях и принципах контекстуального анализа — смысле и значении, интенции и рецепции, а также взаимосоотнесении «контекста слов» («contextus verborum») и «полного контекста» («totus contextus») — проблеме, которая позже будет сформулирована Шлейермахером как принцип герменевтического круга: понимание целого складывается из понимания отдельных его частей, а понимание частей — из предварительного понимания целого23. Схожим образом формулировал текстологические правила классификации библейских рукописей старший современник Шлейермахера Иоанн Якоб Гризбах. В предисловии к подготовленному им (второму) изданию греческого Нового Завета (1796) в ряду критических (и эдиционных) принципов, способствующих, по его мнению, постижению «внутренних вероятностей» исходного текста, указывалось, что при имеющемся рукописном выборе правильнее доверять менее выразительным изречениям, которые, по его мнению, ближе к оригинальному написанию, чем противоречивым прочтениям, в которых заключена или видится бóльшая сила, «если только такой выразительности не требуют контекст и намерение автора»24.

На русской почве наставления в принципах контекстуального анализа, частично воспроизводящие герменевтические правила установления «причин текста», можно найти у св. Димитрия Ростовского: «Отверзите умные очеса ваша и рассмотрите сами сия: 1) кто та словеса глагола? 2) где глагола? 3) в кая лета глагола? 4) чесо ради глагола? Та егда добре рассмотрите, сами свое толкование криво быти познаете»25. О непосредственном знакомстве русских книжников с традицией западноевропейской теологической герменевтики остается судить предположительно26, но главный постулат Флациуса, заключающийся в том, что текст Писания имеет смысл, не сводимый к контекстуальной множественности его значений, в начале XIX века получает отчетливое развитие и в православном богословии, — в частности, в трудах архиепископа Феоктиста (Мочульского), специально подчеркивавшего, что различие смыслов, обнаруживаемых в библейских книгах в границах различных научных и догматических дисциплин, не должно заслонять всеобщего и единственного смысла божественной истины:

Смысл в Священном Писании бывает Грамматический, Риторический, Логический, Аллегорический, Исторический, Пророческий и Приточный, притом буквальный и таинственный; но во всех сиих смыслах есть точный разум истины, самим Богом нам предлагаемый чрез слова тогожде Писания или чрез означения оных27.

 

Позднее ту же идею развивал П.И. Савваитов, оговаривавший, что, хотя «некоторые места Священного Писания вне состава речи могут давать много смыслов», «слова Писания должно понимать в том смысле, какой они имеют в связи с предыдущими и последующими понятиями, а не в отдельности от них». Тогда будет ясно, что «в каждом месте Писания подлинный буквальный смысл только один»28.

Характерно, что и наиболее раннее русскоязычное употребление слова «контекст» также связано с интерпретацией библейского текста — в предисловии к изданию так называемой Елизаветинской Библии 1751 года (перевод на церковнославянский язык греческой Септуагинты). Понятие «контекст» используется здесь в словосочетании «контекст истории», обозначающем последовательность библейских событий, которая позволяет прояснить и устранить кажущиеся противоречия отдельных фрагментов (в данном случае: «В прологе вмешана речь о Иосафате весма противно контексту истории»)29. В ряду терминов русской научной библеистики середины XIX века находит соответствующее употребление и словосочетание «контекст речи», используемое, в частности, в авторитетном «Введении в православное богословие» (1847) архимандрита (в конце жизни митрополита) Макария (М.П. Булгакова), для определения одного из «внутренних средств» «к уразумению истинного смысла Св. Писания»30. В соответствии с давней герменевтической традицией изучения текста extinsecus et intinsecus к «внутренним» средствам Макарий относил при этом «а) словоупотребление, б) контекст речи, в) цель священной книги или известного места ея; г) параллелизм», а к «внешним» средствам — сведения «а) о писателе книги, б) о лицах, вводимых писателем, в) о времени написания книги и описываемых в ней событий, г) о месте написания книги и событий, в ней упоминаемых, д) о случае написания книги и прочих обстоятельствах»31.

Традиция интерпретации библейских и церковных текстов может в целом считаться определяющей для становления европейской (и в свою очередь — отечественной) филологии, если понимать под этим термином не амплификацию методов, сложившихся преимущественно в классической филологии, с характерным для нее упором на критику текста32, а социальную практику, основанную на психологической уверенности в том, что истолкование текстов оправдано их культурным и, что не менее важно, хотя и часто упускается из виду, антропологическим предназначением. Теолог и филолог, хотя и ставят перед собою разные задачи, равно претендуют на то, что интерпретируемые ими тексты небезразличны для человека — и притом не только для них самих в их «людской» ипостаси, но и для некоего реального или воображаемого ими сообщества. Развитие герменевтики как теории, направленной на разработку методик понимания текста, можно счесть симптоматичным именно в том отношении, в каком внимание к собственно технической методике контекстуального анализа уступает место — уже у Фридриха Шлейермахера — надеждам на психологическую и мировоззренческую способность исследователя к истолкованию авторского замысла (что в общем воспроизводит, но как бы «секуляризует» убеждение Августина в том, что верующий в состоянии понять Писание: общность веры, как условие понимания текста, распространяется у Шлейермахера на способность человечества к само- и взаимопониманию)33. Дильтеевская концепция «жизни», постигаемой из опыта интроспективного переживания, придала этим надеждам методологическую основательность (подкрепляемую, в частности, и собственно филологической аргументацией, исходящей из того, что если текст — это то, что результирует предшествующий опыт понимания, то в этом качестве он может быть понят и его читателями: суть филологической работы состоит, с этой точки зрения, по известной формулировке Августа Бека, в «познании познанного» — «Erkennen des Erkannten»)34. Важно подчеркнуть вместе с тем, что декларированное Дильтеем, а после него Гуссерлем понимание «чужого как своего» в процессе «вживания», «вчувствования» и «сопереживания» предсказуемо антропологизировало и методологически важное для предшествующей герменевтики понятие контекста, распространяемое отныне на все многобразие связей, которые могут быть вменены тексту как репрезентации единого общечеловеческого мира (или, в терминологии Гуссерля, «жизненного мира»). Более того: последующее смыкание герменевтики с философией и превращение ее, по сути, в теорию познания (обязанное прежде всего Хайдеггеру и Гадамеру) придало и самой герменевтике статус контекста, предвосхищающего обнаружение в любом тексте, помимо тех или иных переменных значений, также и неких общеобязательных — сущностных — смыслов35. Из технической дисциплины, направленной на прояснение смысла текста, герменевтика стала в конечном счете апологией субъективного исследовательского самопознания (среди тех, кто раньше других предвидел эту порочную, с его точки зрения, трансформацию, был Эмилио Бетти)36.

Исторические превратности герменевтики, сначала как методики понимания библейского текста, а затем как теории философского (или квазифилософского) осмысления литературно-художественных текстов вообще, могут считаться, как я полагаю, исходными для формирования того круга значений, который в дисциплинах гуманитарного цикла связывается сегодня с понятием контекста. Лингвистическая спецификация этого понятия, которая кажется на сегодняшний день наиболее дробной и терминологически разработанной, оказывается, с этой точки зрения, вторичной по отношению именно к герменевтическим исследованиям, которые в своей историко-научной ретроспективе позволяют судить о его эвристическом использовании для указания на многообразие связей, которые могут быть обнаружены 1) внутри текста, 2) между текстом и другими текстами, 3) между текстом (а также текстом и другими текстами) и любыми жизненными обстоятельствами, которые допускают свою «текстуализацию» — придание тем или иным событиям, фактам, домыслам, чувствам и т.п. статуса предположительно возможного текста. Знаменитая формула Деррида о том, что в мире «нет ничего, кроме текста» («il n’y a pas de horstexte», «there is nothing outside the text»)37, верна здесь именно в том смысле, что нельзя мыслить, не придавая мыслимому статус потенциального текста, пополняющего собою другие тексты того же потенциального (или уже актуального) ряда.

В стремлении придать понятию «контекст» облигаторно-методологическую целесообразность лингвисты исходят, как правило, из возможностей его дисциплинарно-предметной формализации, подразумевающей, что исследователь в состоянии разделять собственно «языковое окружение, в котором употребляется конкретная единица языка в тексте» (лингвистический контекст), как в пределах одного словосочетания или предложения (микроконтекст), так и вне их (макроконтекст), синтаксическую структуру, в рамках которой употреблено конкретное слово в тексте (синтаксический контекст), совокупность лексических единиц, в окружении которых используется конкретная единица текста (лексический контекст), и все то, что, хотя и не относится непосредственно к языковому окружению, помогает интерпретировать значения языковых единиц в высказывании, — время и место высказывания, сопутствующие ему события и эмоции, ольфакторные и проксемические условия, а также фоновые знания автора текста и его адресата (экстралингвистический или ситуативный контекст). Представление о контексте — имеется ли в виду отрывок текста, речи, фрагмент реальности и т.д. — подразумевает при этом относительную связанность его элементов. Но модальность или, точнее, медиальность такой связи оказывается принципиально разной уже на уровне текста, поскольку его собственная внутренняя связь (или в лингвистической терминологии: когерентность текста — от латинского cohaerens, взаимосвязанный) «проявляется одновременно в виде структурной, смысловой и коммуникативной целостности, которые соотносятся между собой как форма, содержание и функция»38. Говоря проще, это означает, что связность текста не может быть определена в строго лингвистических категориях и имеет, на чем в отечественной науке настаивал, в частности, А.А. Леонтьев, нелингвистическую природу39. Признание этого обстоятельства выразилось, как известно, в осложненном расширении лингвистического анализа за счет учета когнитивных, психологических и поведенческих характеристик речевого общения.

Теоретической основой для такого расширения в наибольшей степени послужила «теория речевых актов», складывавшаяся с середины 1950-х годов как одно из направлений аналитической философии. Основополагающие для этой теории работы Дж. Остина, Серля, Дэниэла Вандервекена, сосредоточенные на проблемах прагматики и логики коммуникации, оказались созвучными стремлению преодолеть ограничения структурно-композиционного анализа текста исследованием его функциональных свойств. Фундаментальное для теории речевых актов положение о том, что минимальной единицей человеческой коммуникации является не предложение или высказывание, а «осуществление определенного вида актов, таких, как констатация, вопрос, приказание, описание, объяснение, извинение, благодарность, поздравление и т.д.»40, стало при этом и теоретической основой для пересмотра природы связности текста и связности взаимодействующего с ним контекста. Важную роль в этом пересмотре сыграли работы основателя Лондонской лингвистической школы Джона Руперта Фёрса, с именем которого связывается и становление лингвистически специализированной «теории контекста». По мнению Фёрса, развивавшего в данном случае этнографические наблюдения Бронислава Малиновского41, высказывание получает смысл в ситуативном и социальном контекстах и само является функцией такого контекста, описание которого обязывает к учету информационной, коммуникативной и ролевой структуры общения42. В последующих дискуссиях о принципах, позволяющих судить о природе связей, которые могут быть установлены между высказыванием, текстом, речевой и социальной ситуацией, исследователи предсказуемо указывали на необходимость функционального понимания контекста43. Так, в частности, предполагалось, что распространение так называемого «принципа композиционности» Л.Г. Фреге на сферу речевого взаимодействия позволит «алгоритмически» интерпретировать составные части речевого общения таким образом, чтобы получить его целостную интерпретацию44, объяснить, почему и за счет каких формальных признаков внешне независимые друг от друга высказывания образуют связный дискурс45 и как, в частности, связаны между собою «ясность» высказывания с достижением риторических и коммуникативно прагматических целей (или иначе говоря: какими иллокутивными средствами достигаются те или иные перлокутивные эффекты)46 и т.д. В отечественной науке лингвистическая теория контекста с наибольшей обстоятельностью разрабатывалась Н.Н. Амосовой, определявшей контекст как сочетание многозначного слова (ядра) и соотносимых с ним единиц-индикаторов, от характера которых зависит выделение нескольких типов контекста — как собственно лингвистических (таковы, по ее мнению, лексический, грамматический и лексико-грамматический типы), так и внеязыковых, указывающих на условия, в которых протекала речь («речевая ситуация», подразделяемая ею на «жизненную ситуацию», «описательную ситуацию», а также «тематическую, или сюжетную, ситуацию»)47. Позднее Джон Гамперц схожим образом предложил выделять в речевом высказывании так называемые «намеки контекстуализации» («contextualization cues»), подразумевая под ними любые проявления лингвистического характера, позволяющие судить о контекстуальных предпосылках коммуникации48.

Лингвистические споры о связности текста и/или контекста не прошли бесследно и для литературоведения. Так, например, М. Риффатер считал возможным говорить о «стилистическом контексте» как своеобразном механизме кодирования и декодирования художественной информации. В своей собственно текстологической «опознаваемости» стилистический контекст, по Риффатеру, представляет собою отрезок текста, ограниченный элементами низкой предсказуемости. Понимание художественного текста требует поэтому от исследователя прежде всего чуткости к семантической конфигуративности и поливалентности авторской речи, сама интерпретация которой оказывается при этом принципиально творческой и зависящей от интерпретатора49. В отечественной науке схожие мысли высказывались с оглядкой на М.М. Бахтина, щедрого на рассуждения о писательскочитательском «диалогизме» и о том, что «каждое слово пахнет контекстом и контекстами, в которых оно жило»50. Сравнительно недавно тезис о «творческом» понимании стилистического контекста применительно к художественной, и особенно поэтической, речи получил теоретическое развитие у И.В. Арнольд, считающей, что понимание и, соответственно, интерпретация художественного текста должны основываться не на минимуме, а на максимуме дистантных связей, которые могут быть установлены между словами и возможными ассоциациями в тезаурусе читателя51.

Важно заметить, что представление о стилистическом контексте в последних случаях фактически уравнивает понятия контекста и интертекста — еще одного понятия, которое становится широко востребованным в литературоведении 1970—1980-х годов52. Можно счесть симптоматичным, что в историко-научной и именно филологической ретроспективе понятие интертекста явилось производным для понятия «гипертекст», обсуждение которого уже во второй половине 1960-х годов предполагало, в частности, создание такой электронной библиотеки, которая бы обеспечивала одновременный доступ к различным текстам с возможностью их лексико-семантического соотнесения. Пионерскую роль в обсуждении таких возможностей сыграл Тед Нельсон (Теодор Холм Нельсон), которому приписывается изобретение самого понятия «гипертекст» (в 1965 году) и создание в конце 1970-х годов первого проекта системы электронного сохранения и поиска «книжной» информации в режиме on-line с помощью интерактивных «окон» (проект Xanadu)53. Гипертекст, как его определял сам Нельсон, представляет собою «непоследовательное письмо (non-sequential writing) — текст, который ветвится и ставит читателя перед выбором и лучше всего прочитывается на интерактивном экране. Выражаясь совсем просто: это ряд текстовых отрывков (a series of text chunks), связанных звеньями (link), которые предлагают читателю различные направления для чтения»54.

Последующее развитие компьютерных технологий в еще большей степени содействовало тому, что сам термин «гипертекст», давший в конечном счете название разработанному Тимом Бернерсом-Ли в начале 1990-х годов языку стандартной разметки документов в Интернете — HyperText Markup Language (HTML)55, стимулировал или, во всяком случае, сопутствовал смысловому расширению понятия «текст» и в тех научных дисциплинах, для которых он был или стал теоретически ключевым в 1970— 1990-е годы, — в лингвистике, литературоведении, фольклористике, поэтике, стилистике, семиотике, герменевтике, лингвокультурологии и т.д. В филологически ориентированных направлениях гуманитарной мысли этих лет утверждение аксиоматики не линейного, но ризоморфного прочтения текста, открывающего себя в структурном и содержательном соотнесении с другими текстами некоего общего для них (гипер)текстуального пространства, преимущественно связывается с именами Ю. Кристевой, Р. Барта, Ж. Женетта, Ф. Соллерса, П. де Мана, М. Риффатера, Ж. Деррида56, а также представителей так называемой французской «генетической критики» (принципиально ориентировавшихся на использование компьютерных возможностей для реинтерпретации понятия «авторский текст» как суммы «конечного» и «предшествующих» ему текстов)57. Теоретические дискуссии о природе текста, выразившиеся, в частности, в целом ряде терминологических новообразований — приставочных производных от термина «текст» понятий авантекста, автотекста, аллотекста, антитекста, архетекста, архитекста, генотекста, гипертекста, гипотекста, затекста, интертекста, интекста, интратекста, инфратекста, квазитекста, ксенотекста, макротекста, метатекста, микротекста, минитекста, монотекста, мультитекста, мегатекста, надтекста, онтотекста, паратекста, перитекста, подтекста, политекста, посттекста, пратекста, пре(д)текста, прототекста, псевдотекста, сверхтекста, сотекста, стереотекста, субтекста, супертекста, транстекста, унитекста, фенотекста, экстратекста и эпитекста, — существенно осложнили представление о статической структуре текста ее динамическими проекциями диахронического и синхронического порядка. Каждое из этих понятий заслуживает отдельного обсуждения, но в целом теоретические мотивы их появления можно свести к трем концептуальным инновациям филологической и философской рефлексии последней трети XX века: 1) лингвистическому истолкованию текста как взаимосвязи синхронической и диахронической структуры высказывания (в развитие соссюрианской дихотомии языка/речи), 2) детализации системных (прежде всего — генетических) стадий создания и воспроизведения текстов в культуре (детализации, потребовавшей понятийного обособления в тексте его феноменологических составляющих) и — не в последнюю очередь — 3) философской реактуализации старинной метафоры «мир — текст»58.

Сознательному, а чаще неотрефлекированно инерционному использованию понятия «контекст» в лингвистике и литературоведении в эти же годы сопутствует и амплификация такого употребления в социальных науках — социологии, антропологии, истории и теории культуры и т.д. «Антропологизация» и «социологизация» лингвистического понимания контекста в существенной степени подразумевались уже теорией речевых актов, сторонники которой настаивали на необходимости изучения общих презумций, предпосылок и последствий актов коммуникации в терминах социальной динамики — отношений зависимости и эквивалентности59. Изучение текста в свете языковой прагматики по своему определению подразумевало смещение исследовательского внимания в сторону «комплекса внешних условий общения» и ответ на вопросы: «кто — кому — о чем — где — когда — почему — зачем — как?»60 Литературоведческая интерпретация текста с акцентом на исторические, культурные, а главное — психологические и эмоциональные особенности его восприятия придали при этом самой методике контекстуализации не только выборочный, но и зачастую декларативно парадоксальный характер, оправдываемый (например — в рамках влиятельной в 1970-е годы школы «рецептивной эстетики» Х.-Р. Яусса и В. Изера) возможностями читательского, а значит, и исследовательского воображения и вымысла61. Не удивительно, что прилагательные, детализирующие содержательные и формальные референты понятия «контекст», на сегодняшний день исключительно разнообразны: эксплицированный (и эксплицитный), имплицированный (и имплицитный), вербальный, невербальный и паравербальный, непосредственный и опосредованный, линейный и структурный, вертикальный и горизонтальный, акциональный и прагматический, физический и психологический, поведенческий и фольклорный, метафорический и мифологический, поэтический и мифопоэтический, социальный, бытовой, гендерный, театральный, топонимический, климатический, политический и экономический, описываемый в категориях экзистенциального «порядка» и «беспорядка», эксплицируемый с акцентом на коммуникативную, сигнификативную и генеративную сторону и т.д.62

Разнообразие определений контекста и та роль, которая отводится этому понятию в лингвистике и литературоведении, способны сегодня, вероятно, вызвать скептические раздумья о взаимопонимании исследователей, которые так или иначе объединены интересом к (пусть и предельно широко понимаемым) результатам языковой деятельности человека. Но можно сказать и иначе: основой взаимопонимания в этих случаях является убеждение в самой возможности контекстуализации текста. Воодушевление гоголевского Петрушки, недоумевавшего, что «из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит»63, вполне иллюстрирует в этом случае парадокс, сопутствующий представлению о контексте — как о функции и структуре вербальной онтологии. Подобно тексту, представление о котором может строиться как на основе его слышимой и/или видимой атрибутики — связи букв, слов, предложений и т.д., так и на возможностях их мыслимого транспонирования, понятие «контекст» также подразумевает дихотомию его «предметных» и мыслимых, образных признаков. С этой точки зрения наиболее простым смыслоразличением всех возможных контекстов является их различение по степени и характеру рецептивной непосредственности: так, например, можно говорить о контекстах очевидных и неочевидных, слышимых и неслышимых, осязаемых и неосязаемых64. Об инструментальных выгодах такого различения можно судить, в частности, применительно к разработке универсальных культурных категорий, которые, как предполагается, способствуют сопоставительному описанию культур. В ряду базовых парадигм культурного опыта набор универсальных понятий кросскультурной компаративистики включает сегодня также популяризованную Эдвардом Холлом дихотомию «высокого» и «низкого контекста» (low/high context culture). Под «низким контекстом» при этом понимается информация, которая ограничена рецептивным характером текста (или, говоря иначе, его медиальной достаточностью — очевидностью, слышимостью, осязаемостью), под «высоким» — внешние обстоятельства, связанные с текстом опосредованно или мыслимо: интонация, жестикуляция, проксемические и социальные нормы, «фоновые знания» коммуникантов, географические и климатические условия коммуникации и т.д. Подразумевается, что сопоставление культур, с этой точки зрения, позволяет судить о различной степени важности для их представителей «низкого» и «высокого» контекста: в предельном виде такие различия сводятся к тому, что если в одном случае главное внимание обращается на то, что сказано, то во втором — на то, как сказано, кем сказано и о чем не сказано65.

Дискуссии о целесообразности понятий «высокого» и «низкого» контекста применительно к сопоставлению культур касаются сегодня самых различных сторон социальной деятельности — от обсуждения политических и экономических проблем до информационных особенностей интернетдизайна, практик образования, менеджмента и бизнес-этики в разных странах66. В принципе нетрудно представить, что такая классификация может быть применена и к изучению литературно-художественных текстов, которые, вероятно, так или иначе коррелируют с ценностными предпочтениями тех культур, внутри которых они создаются и успешно функционируют. Так, например, можно думать, что для культур «низкого контекста» (к каковым Холл относил — по степени их приближения к странам «высокого контекста» — германоязычные страны, Скандинавию, США, Францию, Великобританию), с характерными для них приоритетами информационной точности и фактологической достаточности, более корректной является такая контекстуализация текста, которая ограничена его рецептивной данностью, тогда как для культур низкого контекста (Япония, арабские страны, Греция, Испания)67 — более важным является умение «читать между строк» и понимание обстоятельств, лежащих вне текста. Вместе с тем, те же понятия могут быть обращены и к проблематике самого термина «контекст», вполне, как кажется, обнаруживающего в данном случае исходную для него антропологическую, а не собственно лингвистическую специфику.

Фактическое согласие исследователей использовать понятие «контекст» в качестве одного из базовых и при этом сравнительно «общепонятных» терминов филологии может служить при этом очередной иллюстрацией не только неполноты и внутренней противоречивости концептуальных схем в науке68, но также относительной достаточности взаимопонимания, которое, вслед за Львом Якубинским, можно было бы определить как «шаблонное»69 — с той, впрочем, оговоркой, что оно свидетельствует не (только) о сбоях в научной коммуникации, а прежде всего — о самом ее наличии.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Oxford Latin Dictionary / Ed. P.G.W. Clare. Oxford: Clarendon Press, 1968—1982. P. 1935, s.v. «textum». См., вчастности, примерыигрысдвойственнымпониманиемслова textum уКвинтилиана: «Illud in Lysia dicendi textum tenue atque rasum» (Inst. orat. 9.4.17), «Verba eadem qua compositione vel in textu jungantur vel in fine claudaintur» (Inst. orat. 9.4.13). О текстуальных метафорах в поэтике и теории литературы см. обширное исследование: Greber E. Textile Texte. Poetologische Metaphorik und Literaturtheorie. Studien zur Tradition des Wortflechtens und der Kombinatorik. Köln: Böhlau, 2002.

2) Так, например: «Quam ob rem omnis vis laudandi vituperandique ex his sumetur virtutum vitiorumque partibus; sed in toto quasi contextu orationis haec erunt illustranda maxime» (Cic. De Part. оrat. 82); «Сeterorum casus conatusque in contextu operis dicemus» (Tac. Hist. II. 8); «Hoc commodius in contextu operis redderetur, cum praeesse universis providentiam probaremus et interesse nobis deum» (Sen. De providentia. 1.1.1); «Ascyltos, iam deficiente fabularum contextu: “Quid? Ego, inquit, non sum dignus qui bibam?”» (Petronius. 20); «Plus tamen est obscuritatis in contextu et continuatione sermonis, et plures modi» (Quint. Inst. orat. 8. 2. 14); «Quidam synecdochen vocant et cum id in contextu sermonis quod tacetur accipimus: verbum enim ex verbis intellegi, quod inter vitia ellipsis vocatur: “Arcades ad portas ruere”» (Quint. Inst. orat. 8. 21); «Tralata probari nisi in contextu sermonis non possunt». (Quint. Inst. orat. 8. 38); «Soloecismus est vitium in contextu partium orationis contra regulam artis grammaticae factum» (Donatus. De Soloecismo), «Non passus est iuuenem in contextu rerum asperarum quasi laetae materiae facere dilectum» (Valerius Maximus. Factorum et dictorum memorabilium. 7.2.ext.1).

3) «Oratio vincta atque contexta» (Quint. Inst. orat. 9. 4—19) См. также: Lausberg Н. Handbuch der literarischen Rhetorik. Eine Grundlegung der Literaturwissenschaft. München: Max Hueber, 1973. S. 167 (§ 292); 506 (§ 1054ß); Registerband. S.v. contextus.

4) «Namque alias aetatis gradus gestarumque rerum ordinem sequi speciosius fuit, ut in primis annis laudaretur indoles, turn disciplinae, post hoc operum id est factorum dictorumque contextus» (Quint. Inst. orat. 3.7.15).

5) Здесь, может быть, нелишне заметить, что в фундаментальном издании: HistorischesWörterbuchderRhetorik / Hrsg. G. Ueding. (Tübingen: Max Niemeyer, 1992—2009. Bd. I—VI, вообще нет статей ни о тексте, ни о контексте. В словаре Лаусберга (Lausberg Н. Handbuch der literarischen Rhetorik) понятие «контекст» хотя и выделяется, но служит примером литературной практики, а не риторической теории.

6) Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М.М. Сокольской. М., 2004. С. 102. Термин «филолог» следует понимать при этом, конечно, вполне условно: в греческой и римской культуре это понятие подразумевало, скорее, ученое и философствующее любопытство как таковое: так, по сообщению Светония, упоминающего в трактате «О грамматиках» о Луции Атее Филологе, «имя Филолога, как кажется, он принял потому, что, подобно Эратосфену, впервые удостоенному этого прозвища, занимался многими и разнообразными науками» (Suetonius de grammat. et rhetor, 10).

7) Ассман Я. Культурная память. С. 302, 305.

8) О понятии «текст» в эпоху западноевропейского Средневековья см.: «Textus» im Mittelalter. Komponenten und Situationen des Wortgebrauchs im schriftsemantischen Feld / Hrsg. Ludolf Kuchenbuch, Uta Kleine. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht (Veröffentlichungen des Max—Planck—Instituts für Geschichte. Bd. 216), 2006.

9) Горфункель А.Х. Гуманистическая книга в канун книгопечатания // Древний мир и мы: Классическое наследие в Европе и России. 1997. СПб., 1997. С. 60—69.

10) См.: Bernays J. Geschichte der Klassischen casino online polska Philologie. Vorlesungsnachschrift von Robert Muenzel. Hildesheim; New York: Olms (Spudasmata. Bd. 120), 2008.

11) Или «контекстуальной теорией смысла» (Камчатнов А.М. История и герменевтика славянской Библии. М., 1998. С. 70).

12) Таковы, по Аристотелю (Met. I 1. 982a1—3, I 2. 982b9—10, etc.), 1) сущность (ου’ σι′α), суть бытия (τ`’˜’ναι); 2) материя (υ‘′λη), или субстрат (τ`ο τι′ η˜ν ειο ‘′θεν η’ ρχ`υ‘ ποκει′µενον); 3) источник движения (ο′ αη τη˜ς κινη′σεως) и 4) «то, ради чего», т. е. цель всякого возникновения и движения (το ου`˜‘ε‘′νεκα κα`ι τα’ γαθο′ν, κα`ι κινη′σεως πα′σης).

13) Danneberg L. Kontext // Reallexikon der Deutschen Literaturwissenschaft / Hrsg. Harald Fricke. Bd. II. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2000. S. 334.

14) «in ea quae obscura sunt aperienda et discutienda pergendum est, ut ad obscuriores locutiones illustrandas de manifestioribus sumantur exempla et quaedam certarum sententiarum testimonia dubitationem incertis auferant». Латинскийтекстперевожупоизд.: Sancti Aureli Augustini opera. Vol. 6,6. De doctrina christiana / Recensuit et praefatus est Guilelemus M. Green. Vindobonae: Hoelder—Pichler—Tempsky (Corpus scriptorum ecclesiasticorum Latinorum 80), 1963.

15) Внимание к таким контекстам, по Августину (DedoctrinaChristiana. 2.12.18), позволяет, например, исправить часто встречающуюся ошибку в буквальном переводе греч. слова µο′σχος как «телячий приплод», понимаемом в его связи со словом µοσχευ′µατα — телец. Между тем в библейском тексте находим афоризм (Sap. 4.3), который, по мнению Августина, требует не буквального перевода µοσχευ′µατα на латинский язык (vitulamina — от vitulus), а фигурального, как «обманные саженцы» («Adulterinae plantationes non dabunt radices altas» — «Обманные саженцы не дадут глубоких корней»): речь идет саженцах, «которые затаптываются ногами в землю и /потому/ не закрепляются корнями». «Такой перевод в этом месте, — добавляет здесь же Августин, — поддерживают и другие контексты» («Hanc translationem in eo loco etiam cetera contexta custodiunt»). В греч. тексте упоминаемый Августином афоризм звучит так: «ε’κ νο′θων µοσχευµα′ των ου’ δω′ σει ρι′ζαν ει’ς βα′ θος». ВтекстеВульгаты: «Et spuria vitulamina non dabunt radices altas». В русском синодальном переводе: «Ложные посадки не дают глубоких корней» (Прем. 4.3).

16) TeSelle E. Crede ut intellegas // Augustinus—Lexikon / Ed. Cornelius Mayer et al. Vol. 2. Basel; Stuttgart: Schwabe, 2003. S. 116—119 (c обширнойбиблиографией).

17) «Grammatica est scientia recte loquendi, et origo et fundamentum liberalium litterarum Oratio dicta quasi oris ratio. Nam orare est loqui et dicere. Est autem oratio contextus verborum cum sensu. Contextus autem sine sensu non est oratio, quia non est oris ratio. Oratio autem plena est sensu, voce et littera» (Isidori Hispalensis Episcopi Etymologiarvm sive Originvm libri XX, recognovit brevique adnotione critica instruxit W. M. Lindsay. 2 Vol. Oxford, 1911 — http://www.hsaugsburg.de/~harsch/Chronologia/Lspost07/Isidorus/isi_et01.html#c05). В этимологическом сближении «речи» и «разума рта» («oratio — oris ratio») Исидор следовал традиции, сложившейся уже в античности (Maltby R. A Lexicon of Ancient Latin Etymologies. Leeds (ARCA. Classical and Medieval Texts, Papers and Monographs. Vol. 25.), 1991. s.v. oratio) и востребованной христианскими авторами; например, в комментариях Сергия или Сервия к грамматическим сочинениям Доната: «Oratio dicitur elocutio quasi oris ratio» (в манускрипте VIII— IX веков Cod. Sang. 876 из собрания библиотеки Сан-Галлена (Scherrer G. Verzeichniss der Handschriften der Stiftsbibliothek von St. Gallen. Halle, 1875. S. 303— 305 — http://www.e-codices.unifr.ch/en/description/csg/0876), уКассиодоравкомментарияхкПсалтырю: «Oratio est oris ratio, quam proni allegamus vota nostra pandentes» (Cassiodorus. Expositio in Psalterium. Ps. 1. 38. — PL 70. 285C). Позднееэтимологическоесближение «oratio — oris ratio» будетсодержательнореинтерпретированоФомойАквинскимв «Сумметеологии» вистолковании «oratio» какмолитвыи «oris ratio» — какуст, открытыхкГосподу (Summa theologiae 11a—11M. q. 83). См. также: Alford J.A. The Grammatical Metaphor: a Survey of its Use in the Middle Ages // Speculum. 1982. Vol. 57. № 4. P. 728—760.

18) Ср.: Hübener W. «Oratio mentalis» und «oratio vocalis» in der Philosophie des 14. Jahrhunderts // Sprache und Erkenntnis im Mittelalter / Hrsg. J.P. Beckmann. Berlin; New York: de Gruyter (Miscellanea mediaevalia. Bd. 13/1), 1981. S. 488—497.

19) Fontaine J. Isidor IV // Reallexikon für Antike und Christentum / Hrsg. Ernst Dassman. Bd. XVIII. Stuttgart: Anton Hiersemann, 1998. S. 1002—1005; Ribemont B. Les origines des encyclopédies medievales. D’Isidore de Séville aux Carolingiens. Paris: HonoréChampion (Nouvelle Bibliothéque du Moyen Âge. Vol. 61), 2001; Kuhlmann P. Theologie und historische Semantik: Historisierung von Wissen in Isidor von Sevillas Etymologiae //Millennium. 2006. S. 143—157.

20) Mostert W. Scriptura sacra sui ipsius interpres. Bemerkungen zum Verständnis der Heiligen Schrift durch Luther // Mostert W. Glaube und Hermeneutik: Gesammelte Aufsätze. Tübingen, 1998. S. 9—41.

21) Flacius Clavis. II. S. 15 (цит. по: Dilthey W. Leben Schleiermachers. Bd. 2. Schleiermachers System als Philosophie und Theologie. Berlin, 1961. S. 759). Подробно: Geldsetzer L. Matthias Flacius Illyricus und seine Hermeneutik. Düsseldorf: Stern Verlag, 1969; Stuhlmacher P. Vom Verstehen des Neues Testaments. Eine Hermeneutik. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht (Grundrisse zum Neuen Testament. Bd. 16), 1986. S. 111—113; Diebner B.J. Matthias Flacius Illyricus: Zur Hermeneutik der Melanchthon-Schule // Melanchthon in seinen Schülern / Hrsg. H. Scheible. Wiesbaden (Wolfenbütteler Forschungen. Bd. 73), 1997. S. 157—182. См. также: ШпетГ.Г. Герменевтикаиеепроблемы // Контекст 1989. С. 234—265.

22) Allgemeine Deutsche Biographie. Leipzig. 1879. Bd. 9. S. 218—219.

23) Thouard D. Wie Flacius zum ersten Hermeneutiker der Modern wurde: Dilthey, Twesten, Schleiermacher und die Historiographie der Hermeneutik // Geschichte der Hermeneutik und die Methodik der textinterpretierenden Disziplinen / Hrsg. Jörg Schönert und Friedrich Vollhardt. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2005. S. 265—280.

24) «Locutiones minus emphaticae, nisi contextus et auctoris scopus emphasin postulent, propius ad genuinam scripturam accedunt, quam discrepantes ab ipsis lectiones quibus major vis inest aut inesse videtur» (Novum Testamentum Graece. Editio secunda. Volumen I. IV Evangelia Complectens. Textum... Recensuit J.J. Griesbach. Halle: Curt; London: Elmsly, 1796. Цит. по: http://www.bible-researcher.com/ rules.html. Курсивмой. — К.Б.).

25) Туптало Димитрий. Розыск о раскольнической брынской вере, о учении их, о делах их и изъявлении, яко вера их не права, учение их душевредно и дела их не богоугодны. СПб., 1709. С. 118—119.

26) К спорадическим свидетельствам такого рода можно отнести, в частности, курсы риторики, читавшиеся в духовных институциях Москвы и Санкт-Петербурга: см., например, русскоязычный перевод части трактата Заломона Глассия «Philologia Sacra» (Маркасова Е.В. «Священная риторика о тропах и фигурах» (1798) // http://www.hazager.ru/metarethorics.html).

27) Феоктист, Архиепископ Курский и Белогородский. Драхма от сокровища божественных писаний Ветхого и Нового Завета. М., 1809. С. 36.

28) Савваитов П. Библейская герменевтика. СПб., 1859. C. 16, 14. Методологическое следование этому убеждению «1) предотвращает произвол в изъяснении божественных истин личными соображениями толкователя, 2) ограничивает распространение или сокращение смысла в изъясняемом месте вопреки намерению Святого Духа и 3) способствует к точному определению понятий и мыслей, соединенных со слововыражениями священных писателей» (Савваитов П. Библейская герменевтика. С. 54).

29) Библия сиречь книга Священного Писания Ветхого и Нового Завета. М., 1751. С. 11 (выражение учтено в: Словарь русского языка XVIII века. Вып. 10. СПб., 1998. С. 143). Словосочетание «контекст истории» является для русского языка, по-видимому, исходным, в котором употребляется понятие «контекст». Так, например, см. его употребление вне библейской тематики в: История разных славенских народов наипаче болгар, хорватов и сербов из тмы забвения изятая и во свет исторический произведенная Иоанном Раичем, архимандритом во Свято-Архаггелском монастыре Ковиля. Ч. 3. В Виене, 1794. С. 8 («однако целый контекст Истории впредь довольно покажет»). Важно подчеркнуть, что в обоих вышеприведенных случаях история — это как сама история, так и рассказ о ней: поэтому «исторический контекст» в этих случаях является также и собственно нарративным контекстом, «контекстом речи» (словосочетание, которое закрепится в богословско-герменевтических исследованиях XIX века — см. ниже).

30) Введение в православное богословие. Соч. архимандрита Макария. СПб., 1847. С. 647. Позднее многократно переиздавалось. См. также: Булгаков М.П. История русской церкви. М., 1891. С. 482.

31) Введение в православное богословие. Соч. архимандрита Макария. С. 647.

32) Егунов А.Н. Атрибуция и атетеза в классической филологии // Древний мир и мы: Классическое наследие в Европе и России. 1997. СПб., 1997. С. 85—138.

33) О стадиальности творческого процесса в понимании Шлейермахера: Бласс Ф. Герменевтика и критика. Одесса, 1891. С. 128 ислед.

34) Horstmann A. Zwischen Evidenz und Wahrscheinlichkeit: August Boeckhs «Erkenntnis des Erkannten» // Unsicheres Wissen. Skeptizismus und Wahrscheinlichkeit. 1550—1850 / Hrsg. Carlos Spoerhase, Dirk Werle, Markus Wild. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2009. S. 437—448.

35) Scholz O.R. Die Vorstruktur des Verstehens. Ein Beitrag zur Klärung des Verhältnisses zwischen traditioneller Hermeneutik und «philosophischen Hermeneutik» // Geschichte der Hermeneutik und die Methodik der textinterpretierenden Disziplinen / Hrsg. Jörg Schönert und Friedrich Vollhardt. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2005. S. 443—462.

36) Betti E. Die Hermeneutik als allgemeine Methodologie der Geistwissenschaften. Tübingen, 1962.

37) Derrida J. Of Grammatology / Trans. by Gayatri Chakravorty Spivak. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1976. P. 158.

38) Москальская О.И. Грамматика текста. М., 1981. С. 17.

39) Леонтьев А.А. Признаки связности и цельности текста // Лингвистика текста. Материалы научной конференции. Ч. 1. М., 1975. С. 2—10, 168—172. См. также: Тураева З.Я. Лингвистика текста: (Текст: структура и семантика). М., 1986. С. 6—10, 81—83.

40) Searle J.R., Kiefer F., Bierwisch M. Speech act theory and pragmatics. Dordrecht; Boston; London: D. Reidel, 1980. P. VII.

41) Malinowski B. The Problem of Meaning in Primitive Languages // The Meaning of Meaning / Ed. C.K. Ogden and I.A. Richards. Supplement I. New York: Harcourt Brace, 1923; Malinowski B. An Ethnographic Theory of Language // Malinowski B. Coral Gardens and Their Magic. London: Allen and Unwin, 1935. Vol. II. Part IV.

42) Firth J.R. Papers in Linguistics 1934—1951. London: Oxford University Press, 1957. P. 29.

43) Изнаиболееважныхработвэтомнаправлении: Halliday M.A.K. Explorations in the Functions of Language. London: Edward Arnold, 1973; Idem. Learning How to Man: Explorations in the Development of Language. London: Edward Arnold, 1975; Idem. Language as Social Semiotic: Interpretation of Language and Meaning. London: Edward Arnold, 1978. См. также: Hasan R. Meaning, Context and Text: Fifty Years after Malinowski // Systemic Perspectives on Discourse. Vol. 1 / Ed. James D. Benson and William S. Greaves. Norwood: Ablex, 1985.

44) Harnish R.M. A projection problem for pragmatics // Selections from the Third Groningen Round Table / Ed. F. Heny, H.S. Schnelle. New York etc.: Acad. Press, 1979. P. 316ff.

45) Brown G., Yule G. Discourse analysis. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

46) Steinmann M.G. Speech-act theory and writing // What writers know: The language, process, and structure of written discourse / Ed. M. Nystrand. New York etc.: Acad. Press, 1982. P. 291ff.

47) Амосова Н.Н. Основы английской фразеологии. Л., 1963. См. также: Мыркин В.Я. Типы контекстов. Коммуникативный контекст // НДВШ. Филологические науки. 1978. № 1. С. 95—100; Он же. Язык — речь — контекст — смысл. Архангельск, 1994; Колшанский Г.В. Контекстная семантика. М., 1980; Он же. Коммуникативная функция и структура языка. М., 1984.

48) Gumperz J.J. Discourse strategies. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 131 («Any feature of linguistic form that contributes to the signalling of contextual presuppositions»). См. также: Gumperz J.J. Contextualization and understanding // Rethinking Context. Language as an Inteactive Phenomenon / Ed. Alessandro Duranti & Charles Goodwin. Cambridge: Cambridge University Press (Studies in the Social and Cultural Foundations of Language. Vol. 11), 1992. P. 229—252; Levinson S.C. Contextualizing «contextualization cues» // Language and interaction: discussions with John J. Gumperz / Ed. S. Eerdmans, C. Prevignano, P. Thibault. Amsterdam: Jonh Benjamins Publishing Company, 2002. P. 31—39.

49) Riffaterre M. Stylistic Context // Word. 1960. Vol. 16. P. 207—218; Riffaterre M. The Stylistic Approach to Literary History // New Literary History. 1970. № 2.P. 39—55. См. также: Schulte-Sasse J. Aspekte einer kontextbezogenen Literatursemantik // Historizität in Sprach- und Literaturwissenschaft. München, 1974. S. 259—274.

50) Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 106.

51) «Стилистический контекст есть иерархически организованное множество связей поэтического слова, заданное тезаурусом текста и обусловливающее синкретичность его значения» (Арнольд И.В. Проблемы диалогизма, интертекстуальности и герменевтики. СПб., 2002. С. 18). «Функция стилистического контекста состоит не в том, чтобы снять многозначность (это функция языкового контекста), а, напротив, в том, чтобы добавить новые значения, создать комбинаторные приращения смысла» (Арнольд И.В. Проблемы диалогизма… С. 71).

52) Ильин И.П. Интертекстуальность // Современное литературоведение (страны Западной Европы и США): концепции, школы, термины: Энциклопедический справочник. М., 1999. С. 204—205. См. также: Кузьмина Н.А. Интертекст и его роль в процессах эволюции поэтического языка. М., 2007; Литвиненко Т.Е. Интертекст в аспектах лингвистики и общей теории текста. Иркутск, 2008.

53) Nelson T. Literary Machines: The report on, and of, Project Xanadu concerning word processing, electronic publishing, hypertext, thinkertoys, tomorrow’s intellectual revolution, and certain other topics including knowledge, education and freedom. Sausalito: Mindful Press, 1981. См. также: Freiberger P., Swaine M. Fire in the Valley. The Making of the Personal Computer. Osborne/McGraw-Hill; Berkeley, California, 1984 (русскийперевод: ФрейбергерП., СвейнМ. Пожарвдолине: Историясозданияперсональныхкомпьютеров. М., 2000); Text, ConText, and HyperText. Writing with and for the computer / Ed. Edward Barrett. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1988; Nielsen J. Hypertext and Hypermedia. London: Academic press, 1993; Wolf G. The Curse of Xanadu. June 1995 // www.wired.com/wired/archive/3.06/xanadu_ pr.html; ЧастиковА.П. Архитекторыкомпьютерногомира. СПб., 2002.

54) Nelson T. Literary Machines. 0/2. В информационных технологиях понятие nonsequential обозначает принудительный порядок выполнения операций.

55) О теории гипертекста в теории информатики и компьютерных технологиях: Hofman F. Hypertextsysteme — Begrifflichkeit, Modelle, Problemmstellungen // Wirtschaftsinformaik. 1991. Heft 3. S. 177—185; Hypertext/Text/Theory / Ed. George P. Landow. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1992; Landow G.P. Hypertext: The Сonvergence of Сontemporary Сritical Theory and Technology. 1994; Bernstein M. Patterns of hypertext // Proceedings of Hypertext. New York: ACM, 1998.

56) Вайнштейн О. Удовольствие от гипертекста (генетическая критика во Франции) // Новое литературное обозрение. 1995. № 13; Генетическая критика во Франции: Антология / Сост. Е.Е. Дмитриева. М., 1999.

57) Intertextuality: Theories and Practices / Ed. Michael Worton and Judith Still. Manchester; New York: Manchester University Press, 1990; Influence and Intertextuality in Literary History / Ed. Jay Clayton & Eric Rothstein. Madison: The University of Wisconsin Press, 1991; Intertextuality / Ed. Heinrich F. Plett. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 1991.

58) Здесь я вполне солидарен с Татьяной Литвиненко, видящей за многообразием и продуктивностью соответствующих понятийных дериватов общетеоретические закономерности лингвистической и философской мысли: Литвиненко Т.Е. О статусе производных имен с формантом «-текст» в современной теории текста // Вестник Красноярского государственного университета. Серия «Гуманитарные науки». 2006. № 3/1. С. 184—185 (http://library.krasu.ru/ft/ft/_articles/ 0103749.pdf).

59) Allwood J. A critical look at speech act theory // Logic, pragmatics and grammar / Ed. Dahl Lund. University of Göteborg, Dept. of linguistics, 1977. P. 67; Merin A. Where it’s at (is what English intonation is about) // CLS. 1983. V. 19. P. 283— 298; Hasan R. What’s Going on? A Dynamic View of Context in Language // The Seventh LACUS Forum / Ed. J.E. Copeland and P.W. Davis. Columbia: Hornbeam Press, 1980; Idem. Ways of Saying: Ways of Meaning // The Semiotics of language and Culture. Vol. I. Language as Social Semiotic / Ed. R.P. Fawcett, M.A.K. Halliday, S.A. Lamb, and A. Makkai. London: Frances Pinter, 1984.

60) Азнаурова Э.С. Прагматика художественного слова. Ташкент, 1988. С. 38. См. также: Макаров М.Л. Основы теории дискурса. М., 2003. С. 147—152.

61) Fohrmann J. Textzugänge. Über Text und Kontext // Scientia Poetica. Jahrbuch für Geschichte der Literatur und der Wissenschaften. 1997. Bd. 1. S. 207—223; Brenner P.J. Das Problem der Interpretation. Eine Einführung in die Grundlagen der Literaturwissenschaften. Tübingen: Niemeyer, 1998. S. 285—322; Verhandlungen mit dem «New Historicism». Das Text—Kontext—Problem in der Literaturwissenschaft / Hrsg. Jörg Glauser und Annegret Heitman. Würzburg: Königshausen & Neumann, 1999.

62) Bates E. Language and context. 1976; АхмановаО.С., ГюббенетИ.В. «Вертикальныйконтекст» какфилологическаяпроблема // Вопросыязыкознания. 1977. № 3; Givón T. Mind, Code and Context: Essays in Pragmatics. Hillsdale, N.J.: Erlbaum, 1989; The Contextualisation of Language / Ed. Peter Auer and Aldo Di Luzio. Amsterdam; Philadelphia: Jonh Benjamins Publishing Company (Pragmatics & Beyond. New Series. Vol. 22), 1992; Ben-Amos D. «Context» in Context // Western Folklore. 1993. Vol. 52. № 2—4. P. 215—220; Rethinking Context. Language as an Inteactive Phenomenon / Ed. Alessandro Duranti & Charles Goodwin. Cambridge: Cambridge University Press (Studies in the Social and Cultural Foundations of Language. Vol. 11), 1992 (repr. 1993, 1997); Text and Context in Functional Linguistics / Ed. Mohsen Ghadessy. Amsterdam; Philadelphia: Jonh Benjamins Publishing Company (Amsterdam Studies in the Theory and History of Linguistic Science. Vol. 169), 1999; Text und Kontext. Theoriemodelle und methodische Verfahren im transdisziplinären Vergleich / Hrsg. Oswald Panagl und Ruth Wodak. Würzburg, 2004.

63) Гоголь Н.В. Мертвые души. Т. 1. Гл. 2 (http://www.prosv.ru/ebooks/lib/25_ Gogol_Mertvie_duwi/1.html).

64) Ср.: Harris M. Language Experience and Early Language Development: From Input to Uptake. Hove: LEA (Essays in Developmental Psychology Series), 1992. P. 95ff. Заметим здесь же, что в приложении к проблематике компьютеризации естественного языка под определение «контекст» подводятся любые «фиксированные аспекты дискурса», а под определение дискурса — «любые взаимодействия любых образов» (Валькман Ю.Р. Контексты в процессах образного мышления: определения, отношения, операции. Международный научно-учебный центр ЮНЕСКО информационных технологий и систем НАН Украины и МОН Украины (http://www.ksu.ru/ss/cogsci04/science/cogsci04/46.doc).

65) Hall E.T. Beyond Culture. Garden City, N.Y.: Doubleday, 1976; Idem. Context and meaning // Intercultural Communication: A Reader. 9th ed. // Ed. L.A. Samovar & R.E. Porter. Belmont, CA: Wadsworth Publishing Co., 2000. P. 34—43. См. также: Hofstede G. Culture’s Consequences: International Differences in Work-Related Values. Beverly Hills, CA: Sage Publications, 1980.

66) Copeland L., Griggs L. Doing International: How to Make Friends and Deal Effectively in the Global Market Place. New York: Plume Press, 1986; Singh N., Pereira A. The Culturally Customized Web Site. Burlington, MA: Elsevier, 2005; Würtz E. A cross-cultural analysis of websites from high-context cultures and low-context cultures // Journal of Computer-Mediated Communication. 2005. Vol. 11. № 1. Article 13 (http://jcmc.indiana.edu/vol11/issue1/wuertz.html); Dozier J.B., Husted B.W., McMahon J.T. Need for Approval in Low-Context and High-Context Cultures: A Communications Approach to Cross-Cultural Ethics // Teaching Business Ethics. 1998. Vol. 2. № 2; Richardson R.M., Smith S.W. The influence of high/low-context culture and power distance on choice of communication media: Students’ media choice to communicate with Professors in Japan and America // International Journal of Intercultural Relations. 2007. Vol. 31. Issue 4. P. 479—501; Nguen A., Heeler R.W., Taran M. High-low context cultures and price-ending practices // Journal of Product & Brand management. 2007. Vol. 16. Issue 3. P. 206—214.

67) Hall E.T., Hall M.R. Understanding Cultural Differences. Yarmouth, ME: Intercultural Press Inc., 1990. Россию, следуятойжелогике, относяткстранам «высокогоконтекста» (Adair W.L., Brett J.M. Culture and Negotiation // The Handbook of Negotiation and Culture / Ed. M.J. Gelfand, J.M. Brett. Stanford: Stanford University Press, 2004. P. 166—167).

68) Davidson D. On the Very Idea of a Conceptual Scheme // Proceedings and Addresses of the American Philosophical Association. 1974. Vol. 47. P. 5—20 (рус. перевод.: Дэвидсон Д. Об идее концептуальной схемы // Аналитическая философия: Избранные тексты / Сост. А.Ф. Грязнов. М., 1993. С. 144—159). Отдельной проблемой при этом, конечно, является вопрос о согласованном понимании самой филологии как научной дисциплины: Винокур Г.О. Введение в изучение филологических наук (Вып. первый. Задачи филологии) // Проблемы структурной лингвистики. 1978. М.: Наука, 1981; Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981; Степанов Г.В. О границах лингвистического и литературоведческого анализа художественного текста // Теория литературных стилей. Современные аспекты изучения. М.: Наука, 1982; Аверинцев С.С. Филология // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990; Леонтьев А.А. Надгробное слово «чистой» лингвистике // Лингвистика на исходе ХХ века: итоги и перспективы. Тезисы международн. конф. Т. II. М., 1995; Гиндин С.И. Г.О. Винокур в поисках сущности филологии // Известия РАН. Сер. литературы и языка. 1998. Т. 57. № 2.

69) Якубинский Л.П. О диалогической речи (1923) // Якубинский Л.П. Избранные работы. Язык и его функционирование. М., 1986. С. 45—50.

Опубликовано в журнале:
«НЛО» 2010, №102